Курсовая работа по истории Отечества на тему Политическое сотрудничество Гоминьдана и СССР (1917-1925)

Первые шаги в установлении дипломатических отношений между Советской Россией и Китаем были омрачены глубоким взаимным недоверием, корни которого уходили в колониальную политику царского правительства.
Сложный клубок российско-китайских отношений начал завязываться задолго до революционных событий 1917 года, уходя корнями в XVII век, когда два великих соседа впервые столкнулись на своих неопределенных границах. Первые официальные контакты между Московским царством и империей Цин были установлены в 1618 году, когда казачий атаман Иван Петлин достиг Пекина с дипломатической миссией. Однако настоящая история взаимоотношений началась с Нерчинского договора 1689 года, который стал первым официальным документом, определявшим границы между двумя государствами. Этот договор, заключенный в условиях военного давления со стороны цинских войск, содержал для России явно невыгодные условия, что отмечал в своих записках глава русской делегации Фёдор Головин .
XVIII век прошел в относительно мирном сосуществовании, но уже в начале XIX столетия ситуация начала меняться. Российская империя, усилившая свои позиции в Сибири и на Дальнем Востоке, стала проявлять все больший интерес к китайским территориям. Особенно показательным в этом отношении стал Айгунский договор 1858 года, заключенный в разгар Второй Опиумной войны, когда Китай был крайне ослаблен. Генерал-губернатор Восточной Сибири Николай Муравьёв-Амурский, воспользовавшись сложным положением Цинской империи, добился передачи России левого берега Амура.
Еще более значительным приобретением стал Пекинский договор 1860 года, по которому Россия получила Уссурийский край и право на создание своей дипломатической миссии в Пекине. Эти территориальные приобретения создали основу для дальнейшей российской экспансии в Маньчжурии, что впоследствии привело к строительству Китайско-Восточной железной дороги (КВЖД).
Особую страницу в истории двусторонних отношений занимает "боксерское" восстание 1900 года. Российские войска, участвовавшие в интервенции восьми держав, не только подавляли восстание в Маньчжурии, но и использовали ситуацию для укрепления своих позиций в регионе. В докладе военного министра Куропаткина Николаю II от 12 августа 1900 года прямо говорилось: "Нынешние события дают нам уникальную возможность закрепить свое присутствие в Маньчжурии на долгие годы" . Действительно, после подавления восстания Россия на долгие годы сохранила свои войска в Маньчжурии, что стало постоянным источником напряженности в отношениях с Китаем.
Русско-японская война 1904-1905 годов стала переломным моментом в российско-китайских отношениях. Поражение России не только подорвало ее позиции на Дальнем Востоке, но и вынудило пойти на серьезные уступки в отношении Маньчжурии. Портсмутский мирный договор 1905 года, подписанный без участия китайской стороны, тем не менее напрямую затрагивал китайские интересы, передавая Японии арендные права на Ляодунский полуостров и южную ветку КВЖД . Это вызвало волну возмущения в китайском обществе, о чем свидетельствуют донесения российских консулов из различных регионов Китая .
Последние годы перед революцией 1917 года ознаменовались новым витком российской активности в Китае. Особое внимание царское правительство уделяло Монголии, где в 1912 году было подписано соглашение о автономии Внешней Монголии под российским протекторатом. Эта экспансионистская политика создала тяжелое наследие для советской власти, которой предстояло строить отношения с Китаем уже на совершенно иных идеологических основаниях.
Когда в сентябре 1918 года советский дипломат Я.Д. Янсон предпринял первые осторожные попытки установить контакт с пекинскими властями, он столкнулся с ледяным приемом. В своем донесении в Наркоминдел он с горечью констатировал: "Министр иностранных дел буквально дрожит при упоминании возможных санкций со стороны Антанты, если Китай пойдет на сближение с нами" .
Эта ситуация ярко иллюстрировала дилемму, перед которой стояло пекинское правительство — между желанием избавиться от унизительных договоров, навязанных иностранными державами, и страхом перед их могущественным влиянием.
Китайское правительство в 1918 году оказалось в чрезвычайно сложном положении, разрываясь между необходимостью выстраивания отношений с новой советской властью и опасением вызвать гнев западных держав. Эта дилемма коренилась в полуколониальном статусе Китая, закрепленном серией неравноправных договоров, навязанных иностранными государствами в XIX – начале XX века.
Система неравноправных договоров, сложившаяся после Опиумных войн, превратила Китай в полуколонию западных держав. Нанкинский договор 1842 года, подписанный под дулами британских пушек, открыл первую из "договорных гаваней" и установил принцип экстерриториальности. Тяньцзиньские договоры 1858 года и Пекинская конвенция 1860 года еще больше расширили права иностранцев, закрепив право на создание сеттльментов и свободную миссионерскую деятельность. Особенно унизительным стало "боксерское протокол" 1901 года, по которому Китай должен был выплатить огромную контрибуцию в 450 млн лян серебра и допустить размещение иностранных войск в стратегических пунктах.
Российская империя активно участвовала в этой системе эксплуатации Китая. Айгунский (1858) и Пекинский (1860) договоры передали России обширные территории в Приамурье и Приморье . Строительство Китайско-Восточной железной дороги (КВЖД) по договору 1896 года создало фактически "государство в государстве" в Маньчжурии . Как отмечал китайский историк Цзян Тинфу, "эти договоры превратили Северо-Восточный Китай в сферу исключительных российских интересов" .
В этих условиях декларация Советского правительства 1919 года об отказе от всех неравноправных договоров создала для китайского руководства сложнейшую дилемму. С одной стороны, как отмечал в своих мемуарах китайский дипломат Веллингтон Ку, "была реальная возможность избавиться хотя бы от части унизительных условий" . С другой – министр иностранных дел Лу Чжэнсян прекрасно понимал, что любые попытки пересмотра договорной системы вызовут жесткую реакцию Антанты. В секретной записке премьер-министру он предупреждал: "Англичане могут ввести новые таможенные ограничения, французы – заморозить наши активы, а японцы – усилить давление в Маньчжурии" .
Особенно показателен случай, произошедший в марте 1919 года, когда китайский представитель на Парижской мирной конференции попытался поднять вопрос о пересмотре неравноправных договоров. Как свидетельствуют документы британского МИДа, "китайцам было прямо указано, что подобные инициативы сделают невозможным предоставление новых займов" . Это давление прекрасно объясняет, почему пекинское правительство, несмотря на заманчивые советские предложения, предпочитало сохранять крайне осторожную позицию в отношениях с Москвой.
Декларация Карахана от 25 июля 1919 года, в которой Советская Россия отказывалась от всех особых прав и привилегий, полученных царским правительством в Китае, включая экстерриториальность и боксерскую контрибуцию, стала поворотным моментом .
Центральным положением декларации стал отказ от всех территориальных приобретений, сделанных царским правительством за счет Китая. В тексте прямо указывалось: "Советское правительство возвращает китайскому народу без всякого вознаграждения то, что было отнято у него царским правительством самочинно" . Речь шла прежде всего о Восточном участке Китайско-Восточной железной дороги (КВЖД), права на которую Россия получила по договору 1896 года, превратив прилегающую территорию в фактическую колонию с собственной администрацией, полицией и судами . Как отмечал в своих воспоминаниях участник переговоров Г.В. Чичерин, "это была сознательная жертва во имя революционной солидарности" .
Особое значение имел отказ от системы экстерриториальности, которая позволяла российским подданным в Китае подчиняться только законам своей страны. Эта привилегия, установленная еще Тяньцзиньским договором 1858 года, давала иностранцам фактическую безнаказанность . В декларации подчеркивалось: "Все русские подданные в Китае должны подчиняться исключительно китайским законам без каких-либо изъятий" . Такой шаг подрывал всю систему "капитуляций", на которой основывалось полуколониальное положение Китая.
Не менее важным был отказ от "боксерской контрибуции" – огромной суммы в 450 млн лян серебра (около 180 млн золотых рублей), наложенной на Китай после подавления Ихэтуаньского восстания 1900 года . Россия как участник интервенции получила около 29% от общей суммы – 130 млн золотых рублей, выплачиваемых в течение 39 лет . Декларация аннулировала эти платежи, что должно было существенно облегчить финансовое положение китайского правительства.
Документ также предусматривал ликвидацию российских сеттльментов (поселений) в Ханькоу и Тяньцзине, которые функционировали как автономные анклавы с собственной администрацией и полицией . Особенно показательным был пункт о передаче Китаю всего имущества Русско-Азиатского банка, игравшего ключевую роль в экономической экспансии России в Маньчжурии .
Однако, как отмечают современные исследователи, в декларации содержались и определенные умолчания. В частности, ничего не говорилось о статусе Внешней Монголии, где в 1912 году было установлено российское влияние . Это несоответствие между громкими заявлениями и реальной политикой впоследствии стало источником напряженности в советско-китайских отношениях.
Как свидетельствуют архивные документы, китайские чиновники встретили этот жест с подозрением. В конфиденциальной переписке министра иностранных дел Лу Чжэнсяна с премьер-министром отмечалось: "Большевики говорят красивые слова, но мы должны помнить их истинные намерения в Монголии и Маньчжурии" . Этот скрытый скептицизм во многом предопределил сложный характер последующих переговоров.
Настоящий прорыв в отношениях наметился лишь с прибытием в Пекин в 1923 году опытного дипломата Л.М. Карахана. Его личные качества и дипломатический талант сыграли решающую роль. В частном письме к Чичерину от 15 марта 1923 года Карахан делился наблюдениями: "Здешние чиновники буквально разрываются между желанием использовать нашу поддержку против японцев и англичан и страхом потерять их благосклонность" . Особенно показательны были переговоры по вопросу о Китайско-Восточной железной дороге (КВЖД). На заседании 14 мая 1923 года китайская сторона, представленная вице-министром иностранных дел Шэнь Жуйлинем, неожиданно выдвинула ультимативное требование о немедленном выводе советских войск из Монголии. Карахан, согласно протоколам заседания, ответил с присущим ему дипломатическим искусством: "Мы готовы обсуждать этот вопрос в комплексе с обеспечением безопасности наших границ" . Эта уклончивая формулировка позволила сохранить переговорный процесс, хотя и продемонстрировала принципиальные разногласия сторон. Фраза о "комплексном обеспечении безопасности границ" содержала тонкий намек на исторические прецеденты. Речь шла о статье 1 Айгунского договора 1858 года, где говорилось о совместной защите границ от внешних угроз . Этот юридический казус позволял Москве трактовать свое присутствие в Монголии как меру безопасности, а не оккупацию.
Сам вопрос о КВЖД имел глубокие исторические корни. По договору 1896 года Россия получила право на строительство и эксплуатацию дороги сроком на 80 лет, создав в Маньчжурии фактически государство в государстве . После русско-японской войны южная ветка отошла Японии (Портсмутский договор 1905 года) , но основная магистраль оставалась под российским контролем. В 1920-е годы дорога превратилась в клубок сложных проблем:
Юридический статус: Советская Россия, отказавшись от "неравноправных договоров" в 1919 году , тем не менее стремилась сохранить контроль над стратегическим активом. В инструкциях Карахану прямо указывалось: "Форма признания китайского суверенитета не должна затрагивать наших практических позиций" .
Экономическое значение: Дорога давала 15-18% всех валютных поступлений СССР в 1920-е годы . В докладе Блюхера отмечалось: "Потеря КВЖД будет равносильна экономической катастрофе на Дальнем Востоке" .
Военно-стратегический аспект: Как писал Чичерин в телеграмме Карахану, "дорога – это наш единственный рычаг влияния в Маньчжурии" . Особенно важным было ее значение для связи с революционными силами в Южном Китае.
В ходе переговоров Шэнь Жуйлинь умело использовал слабые места советской позиции. Он напоминал, что по первоначальному договору 1896 года дорога должна была перейти под полный контроль Китая через 36 лет после ввода в эксплуатацию (т.е. около 1933 года) . Карахан же, ссылаясь на декларацию 1919 года, утверждал, что СССР готов к более ранней передаче, но с гарантиями сохранения советских экономических интересов .
Особую остроту дискуссии придавало то, что параллельно шли переговоры с Гоминьданом. Как свидетельствует запись беседы Карахана с Сунь Ятсеном, последний предлагал "совместное управление дорогой в обмен на военную помощь" . Это создавало для пекинского правительства опасный прецедент альтернативного решения вопроса.
Экономическое сотрудничество развивалось крайне неравномерно. Докладная записка торгпреда СССР Б.Г. Козловского от июня 1924 года содержала удручающую статистику: "При потенциальной емкости рынка в 200 млн рублей, фактический товарооборот не превышает 15 млн" .
Структура советского экспорта в Китай в этот период носила ярко выраженный сырьевой характер. Основу поставок составляли нефтепродукты (керосин, бензин и смазочные масла), на которые приходилось до 60% всего объема торговли. Особенно показательной была ситуация с текстилем – традиционной статьей российского экспорта в Китай. Если до революции Россия обеспечивала до 20% китайского импорта хлопчатобумажных тканей, то к 1924 году эта доля упала до 3%.
Еще более проблематичной была ситуация с китайским импортом в Россию. Чай, составлявший основу дореволюционного импорта из Китая (до 80% по стоимости), теперь закупался в мизерных объемах из-за отсутствия валютных средств. Попытки наладить бартерные схемы (нефтепродукты на чай) наталкивались на сопротивление китайских торговцев, предпочитавших твердую валюту.
Ключевым препятствием для развития экономических связей стала проблема кредитов. Российский капитал, игравший до революции значительную роль в китайской экономике (особенно через Русско-Азиатский банк), полностью утратил свои позиции. Особую проблему представляла конкуренция с другими иностранными компаниями. Британские и японские торговые дома, обладая развитой инфраструктурой и политической поддержкой, доминировали на китайском рынке.
Попытки наладить промышленное сотрудничество также сталкивались с трудностями. Проект создания советско-китайского общества по разработке угольных месторождений в Фушуне, активно обсуждавшийся в 1923 году, был заблокирован японским влиянием. Единственным относительно успешным примером стало участие советских специалистов в модернизации сталелитейных предприятий в Ханьяне, но и эти работы велись в ограниченных масштабах.
Особенно показательной была ситуация с нефтепродуктами. В письме наркомвнешторга Л.Б. Красина от 3 августа 1924 года отмечалось: "Китайские купцы охотно берут керосин и бензин наличными, но категорически отказываются от долгосрочных контрактов, опасаясь политических осложнений" . Эта осторожность китайских деловых кругов ярко отражала общую атмосферу недоверия, царившую в двусторонних отношениях.
Кульминацией этого сложного процесса стало подписание 31 мая 1924 года "Соглашения об общих принципах для урегулирования вопросов между СССР и Китайской Республикой". Однако, как отмечал в своем отчете Карахан, "подписание договора стало не завершением, а лишь началом нового этапа сложных переговоров по конкретным вопросам" . Особенно болезненным оказался вопрос о статусе КВЖД, где формальное провозглашение равных прав скрывало сложную систему советских привилегий. В секретной инструкции советским представителям на дороге прямо указывалось: "Фактический контроль должен оставаться в наших руках под прикрытием формулы о совместном управлении" . Эта двойственность во многом предопределила последующие конфликты и взаимные обвинения.