Курсовая работа по филологии на тему Образ дьявола в произведении М.Булгакова Мастер и Маргарита

Понятие архетипа, введённое в научный обиход К.Г. Юнгом, обозначает устойчивые психические структуры коллективного бессознательного, которые находят выражение в образах, сюжетах и символах, повторяющихся в мифологии, религии и искусстве разных народов. Литературоведение, усвоив это понятие, использует его для описания образов–«первообразов», сохраняющих свою узнаваемость и функциональную значимость на протяжении веков. Образ дьявола является одним из наиболее мощных архетипов мировой культуры, воплощая противоречие между добром и злом, порядком и хаосом, подчинением и бунтом.
В работах по теории литературы образ персонажа рассматривается как система художественных характеристик, включающая внешний облик, речь, поступки, взаимоотношения с другими героями и авторскую оценку. Как отмечается в учебнике под редакцией Н.Д. Тамарченко, «персонаж – прежде всего определённая сюжетная функция (или ряд функций), что и определяет его содержательное "наполнение"» [Тамарченко 2004: 178]. Функция персонажа в художественном целом определяется не только индивидуальными чертами, но и принадлежностью к определённому типу или архетипу. Дьявол как персонаж занимает особое место: он одновременно является конкретным действующим лицом и воплощением универсального принципа – отрицания, искушения, разрушения и, как мы увидим, – справедливости.
Истоки образа дьявола восходят к древнейшим религиозным и мифологическим системам. В иранском зороастризме Ангра–Майнью (Ариман) противостоит богу света Ахура Мазде как воплощение деструктивного начала. В шумерской мифологии Нергал управляет царством мёртвых и олицетворяет тьму и смерть. В египетской традиции Сет – бог хаоса и разрушения – ведёт вечную борьбу с Осирисом и Гором. Все эти образы объединяет одно: они воплощают силу, противостоящую порядку, жизни и свету. Христианская традиция синтезировала и переосмыслила эти образы, создав фигуру Сатаны – падшего ангела, восставшего против Бога и ставшего источником зла в мире.
В Ветхом Завете Сатана выступает как «обвинитель», испытывающий праведников – именно в такой роли он предстаёт в книге Иова. В Новом Завете его функции расширяются: он становится «князем мира сего», искусителем и противником Христа. Именно эта двойственность – Сатана как часть Промысла и одновременно как его противник – открывает возможность для сложных литературных интерпретаций. Образ дьявола перестаёт быть однозначно отрицательным и приобретает черты трагической обречённости, богоборческого величия и даже своеобразного благородства. Стоит отметить, что литературный персонаж может быть как плодом чистого вымысла писателя, так и результатом переосмысления реально существовавшего человека или уже известных литературных образов.
В средневековой литературе дьявол чаще всего выступает в роли искусителя и обманщика. В мистериях и миракулях он является то комической фигурой, которую обманывают ловкие герои, то страшным сатаной, тянущим грешников в ад. Средневековые авторы зачастую показывали дьявола в образе искусителя, который всеми возможными способами пытался сманить человека с пути праведника. Афанасий Александрийский изображал в своих трудах непрестанную борьбу человека с дьявольскими кознями. Однако уже Данте в «Божественной комедии» создаёт образ несравнимо более масштабный: Люцифер, навечно вмёрзший в лёд девятого круга ада, – это не просто злодей, но падший ангел, некогда прекраснейший из созданий Бога. Именно Данте задаёт ту традицию, в которой дьявол оказывается одновременно ужасен и грандиозен.
Эпоха Возрождения и барокко дала образу дьявола новую жизнь. В «Потерянном рае» Мильтона Сатана становится, по известному наблюдению романтиков, подлинным героем поэмы – существом грандиозным, страдающим, наделённым яростной энергией бунта. Его монолог «Лучше царить в аду, чем прислуживать в раю» обозначил ту линию интерпретации образа дьявола, которая получит развитие в романтизме. Как указывает Л.В. Чернец, архетип «тени» в понимании Юнга «символизирует тёмную сторону личности и персонифицирует всё то, что человек отказывается принимать в самом себе» [Чернец 2022: 275]; именно поэтому образ «абсолютного зла» нередко оказывается наделён чертами, обычно приписываемыми положительным героям.
Эпоха Романтизма стала временем наибольшего расцвета «демонической» темы в литературе. Гёте создал Мефистофеля – одного из самых влиятельных образов дьявола в истории мировой литературы. Мефистофель – это не воплощение грубого зла, но «часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо». Это парадоксальное самоопределение мефистофелевской природы, вложенное в уста самого персонажа, стало отправной точкой для многих последующих художественных интерпретаций. В «Фаусте» дьявол выступает как двигатель человеческого развития: именно его вызов заставляет Фауста неустанно стремиться вперёд. Нельзя не отметить, что Булгаков знал «Фауста» превосходно и неоднократно обращался к этому образу – в том числе в эпиграфе к своему роману.
Байронический демон – Манфред, Каин, Люцифер из «Каина» Байрона – это фигуры богоборческие, трагически свободные, презирающие человеческую слабость. Байрон создаёт образ Люцифера как существа, стоящего выше богов и людей именно в силу своего абсолютного знания и отказа от иллюзий. В «Каине» Люцифер говорит о себе как о том, кто «никогда не лгал» – и эта честность, пусть и мрачная, противопоставляется лицемерной религиозной покорности. Эта традиция оказала значительное влияние на формирование образа «честного дьявола», который мы встречаем и у Булгакова.
В теоретическом плане образ дьявола интересен тем, что он функционирует одновременно на нескольких уровнях: как персонаж с индивидуальными чертами, как символ определённых философских концепций и как архетипическая структура, несущая устойчивый культурный смысл. Эта многоуровневость делает его особенно привлекательным для художников, стремящихся выразить сложность нравственного устройства мира. Как отмечает Е.М. Мелетинский, «элементы демонизма в герое, выражающем "мировую скорбь", "болезнь века", непосредственно связаны с невозможностью эпической реализации» [Мелетинский 1994: 35].
Образ дьявола в немецкой романтической традиции получил ещё одно важное воплощение в творчестве Э.Т.А. Гофмана. В повести «Эликсиры сатаны» дьявольское начало проникает в человека через магический напиток и постепенно разрушает личность героя изнутри. Здесь Гофман формулирует концепцию «двойника» как проявления тёмной стороны человеческой натуры: дьявол не приходит извне – он уже живёт внутри, он и есть изнанка человеческого «я». Эта идея окажет огромное влияние на русскую литературу, прежде всего на Достоевского, и через него – на Булгакова.
Не менее существенна для понимания эволюции образа дьявола фигура Воланда в контексте немецкой народной традиции о докторе Фаусте. Имя «Воланд» восходит к одному из прозвищ Мефистофеля в немецком фольклоре – «Фаланд» или «Воланд», что означает «странствующий», «скиталец». Булгаков намеренно вводит это имя, отсылая читателя к гётевской традиции и одновременно обозначая принципиальное отличие: его герой – не слуга, заключающий сделки, но самостоятельная сила, действующая по собственным законам.
Нельзя обойти стороной и вопрос о комическом измерении образа дьявола, которое неизменно сопровождает его на протяжении всей литературной истории. Уже в средневековых мистериях дьявол нередко оказывался посмешищем – его обманывали хитрые персонажи, он попадал в нелепые ситуации. В «Вечерах на хуторе близ Диканьки» Гоголя чёрт смешон и нелеп: его обманывает кузнец Вакула, он боится креста, он корыстен и труслив. Однако та же гоголевская традиция знает и другое измерение дьявольского – пустоту, «мёртвые души», страшную обыденность зла, которая окажется куда страшнее любого рогатого искусителя. Булгаков наследует обеим линиям: его Воланд одновременно величествен и снабжён комической свитой, серьёзен и окружён буффонадой.