Курсовая работа по семиотике на тему Семиотика поведения в романе М. Ю. Лермонтова Герой нашего времени

ГЛАВА 1. ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ СЕМИОТИКИ ПОВЕДЕНИЯ
1.1. Поведение как культурный код
Семиотика, понимаемая как общая теория знаков и знаковых систем, закладывает фундамент для принципиально нового взгляда на человеческое поведение. Её основоположники – Чарльз Сандерс Пирс и Фердинанд де Соссюр – создали теоретическую базу, позволяющую рассматривать любые культурные феномены как коммуникативные акты, организованные по принципу знаковых систем. В сфере литературоведения и культурологии этот подход получил творческое развитие в трудах Московско-тартуской семиотической школы. Применительно к художественному тексту Роман Якобсон обосновал принцип «доминанты» – того организующего начала, которое управляет структурой художественного сообщения: «доминанта – это фокусирующий компонент художественного произведения», определяющий порядок и иерархию всех прочих элементов [6, с. 119].
Ю.М. Лотман, ведущий представитель тартуско-московской школы, сформулировал ключевое положение: искусство и литература суть «вторичные моделирующие системы», надстраивающиеся над естественным языком. Подобно тому, как язык организован посредством правил и структур, художественный текст организует своё содержание через систему кодов – устойчивых правил, по которым знакам приписываются значения [4, с. 11]. Применительно к поведению персонажей это означает, что каждый жест, поступок, манера держаться являются знаками, отсылающими к более широким культурным системам. Именно это превращает художественный текст в особую «модель мира», способную воспроизводить и исследовать механизмы культуры.
Принципиально важным для понимания природы поведения как знаковой системы является понятие культурного кода. В семиотической традиции код – это система правил, по которым знаки соотносятся с их значениями в рамках конкретной культуры. Человеческое поведение, будучи погружённым в культурный контекст, неизбежно становится закодированным: оно содержит информацию о социальной принадлежности субъекта, его ценностных ориентациях, его отношении к другим участникам коммуникации. Как справедливо констатирует Ирина Паперно: «Повседневное поведение человека читалось как текст и, более того, как реализация культурных кодов, сформировавшихся под непосредственным воздействием литературы и искусства» [3, с. 9].
Это наблюдение чрезвычайно важно: оно указывает на то, что поведение и литература находятся в отношениях взаимного порождения. Литература создаёт модели поведения, которые затем реализуются в жизни; жизненное поведение, в свою очередь, становится материалом для литературного отражения. Этот круговорот особенно очевиден в эпоху романтизма – период, к которому принадлежит роман Лермонтова. Именно тогда, как показывает Ю.В. Манн, герои русской литературы «переставали быть просто персонажами – они становились образцами для подражания, поведенческими моделями, которые молодые люди стремились воплотить в собственной жизни» [7, с. 88].
Паперно предлагает образную метафору для описания роли индивида в семиотической системе культуры: «человек – это своего рода клетка для перераспределения, переписывания и трансляции культурных кодов, или то лабораторное пространство, где происходят процессы рекомбинации и мутации культурного материала» [3, с. 9]. Эта метафора раскрывает двойственную природу индивида: он одновременно является носителем культурных кодов и их трансформатором. Личность, с семиотической точки зрения, – это точка пересечения и перекодирования различных культурных языков, где «психологические возможности личности реализуются в терминах существующих культурных кодов, а существующие культурные коды перестраиваются в соответствии со склонностями личности» [3, с. 12]. Именно такую «точку перекодирования» мы видим в Печорине – персонаже, который присваивает, трансформирует и разрушает коды культуры своего времени.
Важное для нашего исследования разграничение вводит Ю.М. Лотман, разделяя сферу поведения на семиотически маркированную и нейтральную. К первой относятся ритуализированные, этикетные действия, осознаваемые самими носителями культуры как значимые. Вторая – это область «естественного», бытового поведения, которое «воспринимается как ненормированное и безоценочное», хотя на самом деле его нейтральность также является условностью [8, с. 293]. Это разграничение критически важно для анализа романа Лермонтова, где Печорин мастерски перемещается между маркированными и «нейтральными» регистрами поведения.
В «Беседах о русской культуре» Лотман подробно анализирует именно ту культурно-историческую среду, в которой создавался роман Лермонтова, – русскую дворянскую культуру первой трети XIX века. Он показывает, что в этот период поведение дворянина было пронизано театральностью: «человек смотрел на себя глазами другого, оценивал себя с точки зрения зрителя» [9, с. 47]. Это наблюдение напрямую применимо к Печорину: его знаменитое «во мне два человека» – не просто психологический феномен, но семиотически обусловленное состояние, типичное для человека дворянской культуры, воспитанного в традиции постоянного самонаблюдения и самоконструирования. Сам Печорин прямо формулирует эту раздвоенность: «Я давно уж живу не сердцем, а головою. Я взвешиваю, разбираю свои собственные страсти и поступки с строгим любопытством, но без участия» [16, с. 72]. Это признание есть семиотически точное самоописание: Печорин осознаёт себя одновременно субъектом и наблюдателем собственного поведения – классическая позиция «семиотической личности» по Паперно.
Понятие «текста поведения» – один из ключевых концептов семиотической теории применительно к данной теме. Если рассматривать поведение как текст, то оно, подобно любому тексту, обладает структурой, содержит сообщение и предполагает читателя – того, кто способен его декодировать. При этом, как и в случае с литературным текстом, «декодирование» поведения никогда не является однозначным: оно зависит от культурных компетенций интерпретатора, его принадлежности к тому или иному культурному сообществу. М.М. Гиршман обращает внимание на то, что «художественное произведение создаёт иллюзию самодостаточности жизненного события, в котором поведенческие детали несут смысловую нагрузку наравне со словесными» [10, с. 63].
Важно также учитывать темпоральное измерение поведенческих кодов: они исторически изменчивы и культурно специфичны. Поведение, считывавшееся как «вызов» или «оскорбление» в дворянской культуре первой половины XIX века, может быть совершенно нейтральным в другую эпоху или в другой культуре. Это обстоятельство определяет особую сложность семиотического анализа исторических текстов: исследователь должен реконструировать систему значений, действовавшую в эпоху создания произведения. Б.А. Успенский, исследуя семиотику истории, показал, что понимание прошлого неизбежно опосредовано категориями настоящего: «Мы читаем прошлое сквозь призму наших нынешних кодов – и в этом нет ничего предосудительного, поскольку иначе прошлое было бы нам вовсе недоступно» [11, с. 86].
В романе «Герой нашего времени» проблема кодирования и декодирования поведения вынесена на первый план самой нарративной структурой произведения. Роман многоголосен: в нём сменяют друг друга нарраторы (странствующий офицер, Максим Максимыч, сам Печорин), каждый из которых «читает» поведение других персонажей в соответствии с собственными культурными компетенциями. Один и тот же поведенческий акт при этом получает различные прочтения в зависимости от того, чьими глазами увиден. С.И. Кормилов обращает внимание на то, что сама «техника сменяющихся рассказчиков у Лермонтова является принципиально семиотической: каждый нарратор – носитель своего культурного кода, и столкновение нарраторов есть столкновение кодов» [12, с. 34].

1.2. Роль декодирования поведения в литературном тексте
Если поведение является текстом, то возникает закономерный вопрос: кто его читает и как? В.С. Библер, анализируя наследие Лотмана, вводит понятие «семиотики речевого двуязычия». Он указывает, что «стилистика жизни, поведения, исторического движения и стилистика собственно художественного слова постоянно предполагают и опровергают друг друга» [5, с. 280]. Это «двуязычие» означает, что человек в культуре существует одновременно в двух регистрах: он «говорит» на языке своих поступков и на языке слов – как в речи, так и в литературе. Эти языки находятся в сложном диалоге, иногда подкрепляя, а иногда опровергая друг друга, что создаёт поле для интерпретаций.