Курсовая работа по теории государства и права на тему История теории видимости в праве

Теория видимости права, или, как она именуется в немецкоязычной юридической литературе, Rechtsscheintheorie, представляет собой учение в истории европейской цивилистики, призванное обосновать правовые механизмы защиты доверия участников гражданского оборота к внешне-фактическим признакам правового статуса. В зарубежной юриспруденции (в Германии) эта теория была предметом оживленных дискуссий.
Исторически первые зачатки идеи, лежащей в основе теории видимости, можно обнаружить еще в трудах французского юриста XVIII века Буржона, который утверждал, что для третьих лиц владение движимой вещью является наилучшим, а порой и единственным указателем на существование права собственности, поскольку «какой другой указатель можно взять, не впадая в заблуждение». Эта мысль была развита в старейшем проекте Австрийского гражданского уложения — так называемом Codex Theresianus (1766 г.), который в исключительно широком объеме проводил принцип публичности. В нем прямо декларировалось, что «порок неправомерного обладания вещью, который не бросается в глаза и не может быть известен третьему лицу, никоим образом не должен поражать саму вещь».
Одним из ключевых фигур в становлении теории видимости права является Герберт Мейер. Он напрямую увязывал принцип публичности с самой сутью Rechtsschein. По его мнению, владение движимой вещью создает презумпцию существования материального права, легитимацию на него. Это владение, будучи внешним, объективно распознаваемым фактом, каждый обязан рассматривать как внешнюю форму обнаружения права, как факт, обладающий силой видимости права. Мейер утверждал, что до тех пор, пока эта видимость не сломлена, то, что кажется правом, должно считаться правом. Он подчеркивал, что в определенных случаях власть внешних фактов сильнее внутреннего, скрытого, абстрактного права. Эта позиция была поддержана и развита Рене Демогом, который лаконично сформулировал: «Разумная видимость права должна в отношениях с третьими лицами производить тот же эффект, что и само право». Раймонд Салейль, в свою очередь, сравнивал владение, как внешнюю видимость права, с записью в поземельной книге, которая обеспечивает публичную достоверность права на недвижимость. По его мнению, владение является публичностью в ее элементарной и естественной форме, данной самой жизнью, в противовес искусственно созданной публичности земельных реестров.
Важный вклад в развитие теории внес Эрнст Якоби. Он рассматривал видимость права как логическое продолжение теории изъявления или теории доверия в учении о юридической сделке. Он утверждал, что если изъявление воли, будучи лишь внешним проявлением внутреннего намерения, связывает изъявляющего, то это происходит потому, что адресат нормально должен верить в совпадение изъявления с волей. Изъявление действует само по себе, поскольку изъявляющий сознательно вызвал это доверие. Перенося эту логику на сферу вещных прав, Якоби рассматривал юридическое владение (Gewere) как аналог волеизъявления: оно действует до тех пор, пока не будет оспорено с надлежащим эффектом. Якоби ввел важное разграничение между видимостью права в широком смысле, которая порождает лишь фактическую доказательственную презумпцию, и «действующей видимостью права», которая, благодаря специальному предписанию закона, становится неопровержимой юридической презумпцией и влечет за собой реальные материально-правовые последствия — возникновение, изменение или прекращение прав. Он подчеркивал, что видимость права сама по себе не является самостоятельным правооснованием; она приобретает юридическую силу только тогда, когда закон прямо или косвенно санкционирует доверие к ней. Это делает теорию Якоби более умеренной и прагматичной, чем радикальные трактовки, претендующие на универсальность принципа видимости.
Однако не все представители германской юриспруденции разделяли энтузиазм Мейера и Якоби. Напротив, их позиции подвергались серьезной критике. Юлиус Гирке, например, резко характеризовал «мейеровский принцип видимости права» как «видимость правового принципа, который в данном объеме не может держаться». Наиболее последовательным и радикальным критиком стал Людвиг Эннекцерус. В своем фундаментальном «Курсе германского гражданского права» он посвятил этой теме отдельный параграф, в котором выступил с позиций сдержанного реализма. Эннекцерус признавал, что простая видимость права имеет определенное значение: она может служить доказательством существования права и даже лежать в основе юридических презумпций. Однако он категорически возражал против того, чтобы видимость права возводилась в абсолютный принцип, якобы лежащий в основе всего германского права. Он подчеркивал, что даже в тех случаях, когда видимость существует и вызвана действиями управомоченного лица, правовые последствия не всегда наступают. И наоборот, бывают случаи, когда видимость права возникла вопреки воле управомоченного, но тем не менее влечет за собой защиту добросовестного приобретателя (например, приобретение украденных денег или ценных бумаг на предъявителя). Эннекцерус настаивал на том, что все нормы, защищающие видимость права, имеют разные предпосылки и последствия, и поэтому невозможно сформулировать единый, универсальный принцип. Защита предоставляется не потому, что мнимоуправомоченному принадлежит какое-то право, а несмотря на то, что такого права не существует, исключительно ради добросовестности приобретателя и обеспечения безопасности оборота .
Эта критическая позиция была развита и уточнена Паулем Эртманном, выступивший за крайне узкое понимание этого института. Эртманн провел тщательное отграничение видимости права от смежных, но не тождественных явлений: от оспоримости сделок, от законной силы судебных решений, от защиты владения и от правовых презумпций. Он аргументированно показал, что, например, оспоримая сделка — это не мнимая, а реально существующая сделка, которая может быть аннулирована, тогда как видимость права предполагает изначальное отсутствие действительного основания. Он также отверг попытки свести к видимости права такие сложные институты, как последствия признания лица умершим или ничтожный брак. В отношении владения Эртманн, вслед за Дернбургом, подчеркнул, что оно защищается не как видимость права, а ради самого себя, как фактический общественный строй, нарушение которого ведет к расстройству порядка. Владение, по его мнению, слабее права и всегда уступает перед действительным правом собственника, тогда как видимость права, если она признается законом, порождает окончательную, неприкосновенную правовую позицию.
Эртманн предложил четкие критерии для выявления подлинных случаев видимости права. Во-первых, она возникает исключительно в сфере коммерческого оборота и связана с действиями, направленными на приобретение, отчуждение или освобождение от обязательств. Во-вторых, видимость права должна быть создана не кем попало, а либо самим прежним управомоченным лицом (или его представителем), либо публичным органом (например, путем записи в поземельную книгу или выдачи свидетельства о праве на наследство). Этот «принцип повода» (Veranlassungsprinzip) является ключевым ограничителем: ответственность за последствия видимости права должна нести сторона, действия (или бездействие) которой эту видимость породили. В-третьих, защита видимости права предоставляется исключительно добросовестному лицу, то есть тому, кто не знал и не должен был знать о несоответствии видимости действительности. Степень добросовестности (строгая или мягкая) определяется конкретной нормой права. В-четвертых, видимость права не просто создает презумпцию, а ведет к возникновению нового, действительного права у того, кто на нее положился (например, право собственности у добросовестного приобретателя или право требования у держателя ценной бумаги) .